|
- Ого, поймал-таки вас, скрытный градоначальник! - возопил, смеясь, Петр Степанович и накрыл ладонью лежавшую на столе прокламацию, - это умножит вашу коллекцию, а?
Андрей Антонович вспыхнул. Что-то вдруг как бы перекосилось в его лице.
- Оставьте, оставьте сейчас! - вскричал он, вздрогнув от гнева, - и не смейте... сударь...
- Чего вы так? Вы, кажется, сердитесь?
- Позвольте вам заметить, милостивый государь, что я вовсе не намерен отселе терпеть вашего sans facon и прошу вас припомнить...
- Фу, черт, да ведь он и в самом деле!
- Молчите же, молчите! - затоптал по ковру ногами фон Лембке, - и не смейте...
Бог знает до чего бы дошло. Увы, тут было еще одно обстоятельство помимо всего, совсем неизвестное ни Петру Степановичу, ни даже самой Юлии Михайловне. Несчастный Андрей Антонович дошел до такого расстройства, что в последние дни про себя стал ревновать свою супругу к Петру Степановичу. В уединении, особенно по ночам, он выносил неприятнейшие минутьь А я думал, если человек два дня сряду за полночь читает вам наедине свой роман и хочет вашего мнения, то уж сам по крайней мере вышел из этих официальностей... Меня Юлия Михайловна принимает на короткой ноге; как вас тут распознаешь? - с некоторым даже достоинством произнес Петр Степанович. - Вот вам кстати и ваш роман, - положил он на стол большую, вескую, свернутую в трубку тетрадь, наглухо обернутою синею бумагой.
Лембке покраснел и замялся.
- Где же вы отыскали? - осторожно спросил он с приливом радости, которую сдержать не мог, но сдерживал, однако ж, изо всех сил.
- Вообразите, как была в трубке, так и скатилась за комод. Я, должно быть, как вошел, бросил ее тогда неловко на комод. Только третьего дня отыскали, полы мыли, задали же вы мне, однако, работу!
Лембке строго опустил глаза.
- Две ночи сряду не спал по вашей милости. Третьего дня отыскали, а я удержал, все читал, днем-то некогда, так я по ночам. Ну-с, и - недоволен: мысль не моя. Да наплевать, однако, критиком никогда не бывал, но - оторваться, батюшка, не мог, хоть и недоволен! Четвертая и пятая главы это... это... это... черт знает что такое! И сколько юмору у вас напихано, хохотал. Как вы, од-накож, умеете поднять всех на смех sans que cela paratisse! Ну, там в девятой, десятой, это все про любовь, не мое дело; эффектно, однако; за письмом Игренева чуть не занюнил, хотя вы его так тонко выставили... Знаете, оно чувствительно, а в то же время вы его как бы фальшивым боком хотите выставить, ведь так? Угадал я или нет? Ну, а за конец просто избил бы вас. Ведь вы что проводите? Ведь это же прежнее обоготворение семейного счастия, приумножения детей, капиталов, стали жить-поживать да добра наживать, помилуйте! Читателя очаруете, потому что я даже
-
оторваться не мог, да ведь тем сквернее. Читатель глуп попрежнему, следовало бы его умным людям расталкивать, а вы... Ну да довольно однако, прощайте. Не сердитесь в другой раз; я пришел было вам два словечка нужных сказать; да вы какой-то такой...
Андрей Антонович между тем взял свой роман и запер на ключ в дубовый книжный шкаф, успев, между прочим, мигнуть Блюму, чтобы тот стушевался. Тот исчез с вытянутым и грустным лицом.
- Я не какой-то такой, а я просто... все неприятности, - пробормотал он нахмурясь, но уже без гнева и подсаживаясь к столу, - садитесь и скажите ваши два слова. Я вас давно не видал, Петр Степанович, и только не влетайте вы вперед с вашею манерой... иногда при делах оно...
- Манеры у меня одни...
- Знаю-с, и верю, что вы без намерения, но иной раз находишься в хлопотах... Садитесь
же.
Петр Степанович разлегся на диване и мигом поджал под себя ноги.
- Это в каких же вы хлопотах; неужто эти пустяки? - кивнул он на прокламацию. - Я вам таких листков сколько угодно натаскаю, еще в Х-ской губернии познакомился.
- То есть в то время, как вы там проживали?
- Ну, разумеется, не в мое отсутствие. Еще она с виньеткой, топор наверху нарисован. Позвольте (он взял прокламацию); ну да, топор и тут; та самая, точнехонько.
- Да, топор. Видите - топор.
- Что ж, топора испугались?
- Я не топора-с... и не испугался-с, но дело это... дело такое, тут обстоятельства.
- Какие? Что с фабрики-то принесли? Хе, хе. А знаете, у вас на этой фабрике сами рабочие скоро будут писать прокламации.
- Как это? - строго уставился фон Лембке.
- Да так. Вы и смотрите на них. Слишком вы мягкий человек, Андрей Антонович; романы пишите. А тут надо бы по-старинному.
- Что такое по-старинному, что за советы? Фабрику вычистили; я велел, и вычистили.
- А между рабочими бунт. Перепороть их сплошь, и дело с концом.
- Бунт? Вздор это; я велел, и вычистили.
- Эх, Андрей Антонович, мягкий вы человек!
- Я, во-первых, вовсе не такой уж мягкий, а во-вторых... - укололся было опять фон Лембке. Он разговаривал с молодым человеком через силу, из любопытства, не скажет ли тот чего новенького.
- А-а, опять старая знакомая! - перебил Петр Степанович, нацелившись на другую бумажку под пресс-папье, тоже вроде прокламации, очевидно заграничной печати, в стихах, - ну, эту я наизусть знаю: "Светлая личность"! Посмотрим; ну так, "Светлая личность" и есть. Знаком с этой личностью еще с заграницы. Где откопали?
- Вы говорите, что видели за границей? - встрепенулся фон Лембке.
- Еще бы, четыре месяца назад или даже пять.
- Как много вы, однако, за границей видели, - тонко посмотрел фон Лембке. Петр Степанович, не слушая, развернул бумажку и прочел вслух стихотворение...
- Должно быть, у того офицера взяли, а? - спросил Петр Степанович.
- А вы и того офицера изволите знать?
- Еще бы. Я с ним два года пировал. Ему так и надо было сойти с ума.
- Он, может быть, и не сходил с ума.
- Не потому ли, что кусаться начал?
- Но, позвольте, если вы видели эти стихи за границей и потом оказывается здесь у того офицера...
- Что? замысловато! Вы, Андрей Антонович, меня, как вижу, экзаменуете? Видите-с, - начал он вдруг с необыкновенной важностью, - о том, что я видел за границей, я, возвратясь, уже кой-кому объяснил и объяснения мои найдены удовлетворительными, иначе я не осчастливил бы своим присутствием здешнего города. Считаю, что дела мои в этом смысле покончены, и никому я не обязан отчетом. И не потому покончены, что я доносчик, а потому, что не мог иначе поступить. Те, которые писали Юлии Михайловне, зная дело, писали обо мне как о человеке честном... Ну, это все, однакоже, к черту, а я вам пришел сказать одну серьезную вещь, и хорошо, что вы этого трубочиста вашего выслали. Дело для меня важное, Андрей Антонович; будет одна моя чрезвычайная просьба к вам.
-
- Просьба? Гм, сделайте одолжение, я жду и, признаюсь, с любопытством. И вообще прибавлю, вы меня довольно удивляете, Петр Степанович.
Фон Лембке был в некотором волнении. Петр Степанович закинул ногу на ногу.
- В Петербурге, - начал он, - я насчет многого был откровенен, но насчет чего-нибудь или вот этого, например (он стукнул пальцем по "Светлой личности"), я умолчал, во-первых, потому, что объявлял только о том, о чем спрашивали. Не люблю в этом смысле сам вперед забегать; в этом и вижу разницу между подлецом и честным человеком, которого просто-запросто накрыли обстоятельства... Ну, одним словом, это в сторону. Ну-с, а теперь... теперь, когда эти дураки... ну, когда это вышло наружу и уже у вас в руках и от вас, я вижу, не укроется - потому что вы человек с глазами и вас вперед не распознаешь, а эти глупцы между тем продолжают, я... я... ну да, я, одним словом, пришел просить спасти одного человека, одного тоже глупца, пожалуй сумасшедшего, во имя его молодости, несчастий, во имя вашей гуманности... Не в романах же одних собственного изделия вы так гуманны! - с грубым сарказмом и в нетерпении оборвал он вдруг речь.
Одним словом, было видно человека прямого и неполитичного, от избытка гуманных чувств и излишней, может быть, щекотливости, главное, человека недалекого, как тот час же с чрезвычайной тонкостью оценил фон Лембке и как давно уже об нем полагал, особенно когда в последнюю неделю, один в кабинете, по ночам особенно, ругал его изо всех сил про себя за необъяснимые успехи у Юлии Михайловны.
- За кого же вы просите и что же это все означает? - сановито осведомился он, стараясь скрыть свое любопытство.
- Это... это... черт... Я не виноват ведь, что в вас верю! Чем же я виноват, что почитаю вас за благороднейшего человека и, главное, толкового... способного то есть понять... черт...
Бедняжка, очевидно, не умел с собой справиться.
- Вы, наконец, поймите, - продолжал он, - поймите, что называя вам его имя, я вам его ведь предаю; ведь предаю, не так ли? Не так ли?
- Но как же, однако, я могу угадать, если вы не решаетесь высказаться?
- То-то и есть, вы всегда подкосите вот этою вашей логикой, черт... ну, черт... эта "светлая личность", этот "студент" - это Шатов... вот вам и все!
- Шатов? То есть как это Шатов?
- Шатов, это "студент", вот про которого здесь упоминается. Он здесь живет; бывший крепостной человек, ну, вот пощечину дал.
- Знаю, знаю! - прищурился Лембке, - но, позвольте, в чем же, собственно, он обвиняется и о чем вы-то, главнейшее, ходатайствуйте?
- Да спасти его прошу, понимаете! Ведь я его восемь лет тому еще знал, ведь я ему другом, может быть, был, - выходил из себя Петр Степанович. - Ну, да я вам не обязан отчетами в прежней жизни, - махнул он рукой, - все ничтожно, все это три с половиной человека, а с заграничными десяти не наберется, а главное - я понадеялся на вашу гуманность, на ум. Вы поймете и сами покажите дело в настоящем виде, а не как бог знает что, как глупую мечту сумасбродного человека... от несчастий, заметьте, от долгих несчастий, а не как черт знает там какой небывалый государственный заговор!..
Он почти задыхался.
- Гм. Вижу, что он виновен в прокламациях с топором, - почти величаво заключил Лембке, - позвольте, однакоже, если б один, то как мог он их разбросать и здесь, и в провинциях, и даже в Х-ской губернии и... и, наконец, главнейшее, где взял?
- Да говорю же вам, что их, очевидно, всего-навсего пять человек, ну, десять, почему я
знаю?
- Вы не знаете?
- Да почему мне знать, черт возьми?
- Но вот знали же, однако, что Шатов один из сообщников!
- Эх! - махнул рукой Петр Степанович, как бы отбиваясь от подавляющей прозорливости вопрошателя, - ну, слушайте, я вам всю правду скажу: о прокламациях ничего не знаю, то есть ровнешенько ничего черт возьми, понимаете, что значит ничего?.. Ну, конечно, тот подпоручик, да еще кто-нибудь, да еще кто-нибудь здесь... ну и, может, Шатов, ну и еще кто-нибудь, ну вот и все, дрянь и мизер... но я за Шатова пришел просить, его спасти надо, потому что это стихотворение - его, его собственное сочинение и за границей через него отпечатано; вот что я знаю наверно, а о прокламациях ровно ничего не знаю.
-
- Если стихи - его, то, наверно, и прокламации. Какие же, однако, данные заставляют вас подозревать господина Шатова?
Петр Степанович с видом окончательно выведенного из терпения человека, выхватил из кармана бумажник, а из него записку.
- Вот данные! - крикнул он, бросив ее на стол. Лембке развернул; оказалось, что записка писана, с полгода назад, отсюда куда-то за границу, коротенькая, в двух словах.
"Светлую личность" отпечатать здесь не могу, да и ничего не могу; печатайте за границей.
Ив. Шатов".
Лембке пристально уставился на Петра Степановича. Варвара Петровна правду отнеслась, что у него был несколько бараний взгляд, иногда особенно.
- То есть это вот что, - рванулся Петр Степанович, - значит, что он написал здесь полгода назад, эти стихи, но здесь не мог напечатать, ну, в тайной типографии какой-нибудь - и потому просит напечатать за границей... Кажется, ясно?
- Да-с, ясно, но кого же он просит? вот это еще не ясно? - с хитрейшею иронией заметил Лембке.
- Да Кириллова же, наконец; записка написана Кириллову за границу... Не знали что ли? Ведь что досадно, что вы, может быть, передо мною только прикидываетесь, а давным-давно уже сами знаете про эти стихи, и все! Как же очутились они у вас на столе? Сумели очутиться! За что же вы меня истязуете, если так?
Он судорожно утер платком пот со лба.
- Мне, может, и известно нечто... - ловко уклонился Лембке, - но кто же этот Кириллов?
- Ну да вот инженер приезжий, был секундантом у Ставрогина, маньяк, сумасшедший; подпоручик ваш действительно только, может, в белой горячке, ну, а этот уж совсем сумасшедший, - совсем, в этом гарантирую. Эх, Андрей Антонович, если бы знало правительство, какие это сплошь люди, так на них бы рука не поднялась. Всех как есть целиком на седьмую версту; я еще в Швейцарии да на конгрессах нагляделся.
- Там, откуда управляют здешним движением?
- Да кто там управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь, на них глядя, только скука возьмет. И каким это здешним движением? Прокламациями, что ли? Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента! Вы умный человек, вот вам вопрос: отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего все студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось миллион собак ищет, а много ль всего отыскали? Семь человек. Говорю вам, скука возьмет.
Лембке выслушал со вниманием, но с выражением, говорившим: "Соловья баснями не накормишь".
- Позвольте, однакоже, вот вы изволите утверждать, что записка адресована была за границу; но здесь адреса нет; почему же вам стало известно, что записка адресована к господину Кириллову и, наконец, за границу и... и... что писана она действительно господином Шатовым?
- Так достаньте сейчас руку Шатова, да и сверьте. У вас в канцелярии непременно должна отыскаться какая-нибудь его подпись. А что к Кириллову, так мне сам Кириллов тогда же и показал.
- Вы, стало быть, сами...
- Ну да, конечно, стало быть, сам. Мало ли что мне там показывали. А что это вот стихи, так это будто покойный Герцен написал их Шатову, когда еще тот за границей скитался, будто бы на память встрече, в похвалу, в рекомендацию, ну, черт... а Шатов и распространяет в молодежи. Самого, дескать, Герцена обо мне мнения.
- Те-те-те, - догадался, наконец, совсем Лембке, - то-то я думаю: прокламация - это понятно, а стихи зачем?
- Да как уж вам не понять. И черт знает, для чего я вам разболтал! Слушайте, мне Шатова отдайте, а там черт дери их всех остальных, даже с Кирилловым, который заперся теперь в доме Филиппова, где и Шатов, и таится. Они меня не любят, потому что я воротился... но обещайте мне Шатов, и я вам их всех на одной тарелке подам. Пригожусь, Андрей Антонович! Я эту всю жалкую кучку полагаю человек в девять - в десять. Я сам за ними следу, от себя-с. Нам уж трое известны: Шатов, Кириллов и тот подпоручик. Остальных я еще только разглядываю... впрочем, не совсем близорук. Это как в Х-й губернии; там схвачено с прокламациями два студента, один гимназист, два двадцатилетних дворянина, один учитель и один отставной майор, лет шестидесяти, одуревший от пьянства, вот и все, и уж поверьте, что все, даже удивились, что тут и все. Но надо
-
шесть дней. Я уже смекнул на счетах; шесть дней, и не раньше. Если хотите какого-нибудь результата - не шевелите их еще шесть дней, и я вам их в один узел свяжу; а пошевелите раньше -гнездо разлетится. Но дайте Шатова. я за Шатова... А всего бы лучше призвать его секретно и дружески, хоть сюда в кабинет, и проэкзаменовать, поднявши пред ним завесу... Да он, наверно, сам вам в ноги бросится и заплачет! Это человек нервный несчастный; у него жена гуляет со Ставрогиным. Приголубьте его, и он сам все откроет, но надо шесть дней... А главное, главное -ни полсловечка Юлии Михайловне. Секрет. Можете секрет?
- Как? - вытаращил глаза Лембке, - да разве вы Юлии Михайловне ничего не... открывали?
- Ей? Да сохрани меня и помилуй! Э-эх, Андрей Антонович! Видите-с: я слишком ценю ее дружбу и высоко уважаю... ну и там все это... но я не промахнусь. Я ей не противоречу, потому что ей противоречить, сами знаете, опасно. Я ей, может, и закинул словечко, потому что она это любит, но чтоб я выдал ей, как вам теперь, имена или там что-нибудь, э-эх, батюшка! Ведь я почему обращаюсь теперь к вам? Потому что вы все-таки мужчина, человек серьезный, с старинною твердою служебною опытностью. Вы видали виды. Вам каждый шаг в таких делах, я думаю, наизусть известен еще с петербургских примеров. А скажи я ей эти два имени, например, и она бы так забарабанила... Ведь она отсюда хочет Петербург увидеть. Нет-с, горяча, слишком, вот что-с.
- Да, в ней есть несколько этой фуги, - не без удовольствия пробормотал Андрей Антонович, в то же время ужасно жалея, что этот неуч осмеливается, кажется, выражаться об Юлии Михайловне немного уж вольно. Петру же Степановичу, вероятно, казалось, что этого еще мало и что надо еще поддать пару, чтобы польстить и совсем уж покорить "Лембку".
- Именно фуги, - поддакнул он, - пусть она женщина, может быть, гениальная, литературная, но - воробьев она распугает. Шести часов не выдержит, не то что шести дней. Э-эх, Андрей Антонович, не налагайте на женщину срока в шесть дней! Ведь признаете же вы за мною некоторую опытность, то есть в этих делах; ведь знаю же я кое-что, и вы сам и знаете, что могу знать кое-что. Я у вас не для баловства шести дней прошу, а для дела.
- Я слышал... - не решался высказать мысль свою Лембке, - я слышал, что вы, возвратясь из-за границы, где следует изъявили... вроде раскаяния?
- Ну, там что бы ни было.
- Да и я, разумеется, не желаю входить... но мне все казалось, вы здесь до сих пор говорили совсем в ином стиле, о христианской вере, например, об общественных установлениях и, наконец, о правительстве...
- Мало ли что я говорил. Я и теперь тоже говорю, только не так эти мысли следует проводить, как те дураки, вот в чем дело. А то что в том, что укусил в плечо? Сами же вы соглашались со мной, только говорили, что рано.
- Я не про то, собственно, соглашался и говорил, что рано.
- Однакоже у вас каждое слово на крюк привешено, хе-хе! осторожный человек! - весело заметил вдруг Петр Степанович. - Слушайте, отец родной, надо же было с вами познакомиться, ну вот потому я в моем стиле и говорил. Я не с одним с вами, а со многими так знакомлюсь. Мне, может, ваш характер надо было распознать.
- Для чего бы вам мой характер?
- Ну почем я знаю, для чего (он опять рассмеялся). Видите ли, дорогой и многоуважаемый Андрей Антонович, вы хитры, но до этого еще не дошло и, наверно, не дойдет, понимаете? Может быть, и понимаете? Я хоть и дал где следует объяснения, возвратясь из-за границы, и, право, не знаю, почему бы человек известных убеждений не мог действовать в пользу искренних своих убеждений... но мне никто еще там не заказывал вашего характера, и никаких подобных заказов оттуда я еще не брал на себя. Вникните сами: ведь мог бы я не вам открыть первому два-то имени, а прямо туда махнуть, то есть туда, где первоначальные объяснения давал; и уж если б я старался из-за финансов али там из-за выгоды, то уж, конечно, вышел бы с моей стороны нерасчет, потому что благодарны-то будут теперь вам, а не мне. Я единственно на Шатова, - с благородством прибавил Петр Степанович, - за одного Шатова, по прежней дружбе... ну, а там, пожалуй, когда возьмете перо, чтобы туда отписать, ну похвалите меня, если хотите... противоречить не стану, хе-хе! Adieu однако же, засиделся, и не надо бы столько болтать! - прибавил он не без приятности и встал с дивана...
-
Фрагмент 16. [Черный 19966: 266 - 268]
Разговор был короткий. Учитель пения крякнул, будто рюмкой перцовки поперхнулся, провел обшлагом вицмундира по толстым усам и, подойдя вокруг стола к Васеньке, обратился к нему с не совсем подходящим по обстоятельствам дела вопросом:
- Как поживаете, вьюноша?..
И, не дожидаясь ответа, последовал к дверям. В дверях, чтобы подчеркнуть свою независимость и показать, что в физический кабинет его занесло по совершенно неотложному делу (камертон, должно быть, забыл), он не спеша вынул портсигар, закурил и вразвалку пошел вдоль зала к лестнице, плотно придавливая шашки паркета.
Но Анна Ивановна своей роли не выдержала. В шкафу, к которому она прикоснулась, нервно задребезжало какое-то стеклянное сооружение. Разливающегося зарева на плотных щеках, ушах и шее в полумгле видно не было, но короткое взволнованное дыхание походило на приближающийся самум... Ей бы, конечно, надо было если не закурить, то хоть спросить Ниночку обволакивающим голосом старой подруги:
- Кстати, Ниночка, у кого ваша мама себе ротонду шила?
В крайнем случае, можно было помолчать и разойтись, как облака расходятся в вечернем небе - каждое своей дорогой. Но вместо того классная дама, словно индюшка на утенка, зашипела, налетела на гимназистку, хотя та и без того в позе умирающего лебеденка беспомощно прислонилась к столу.
- Вам что здесь нужно, госпожа Снесарева?! В такой час?! В стенах гимназии! Не-слы-ханно!!!
Гимназист, как опытный стрелочник, перед самым носом летящего на всех парах не на тот путь поезда, круто перевел стрелку. Быстро наклонился к Ниночке, взял ее за локоть, встряхнул и слегка подтолкнул к дверям... Трепетные шаги смолкли. Обморок в физическом кабинете со всеми своими бездонными последствиями, - слава Богу, прошел над головой, не разрядился. Наедине справиться с Анной Ивановной было совсем уже не трудно.
- Виновата не госпожа Снесарева, виноват я, милая Анна Ивановна. И то только в том, что был вежлив. Нина Васильевна забыла в физическом кабинете Краевича, - и вот он у меня в руках, видите? А я в зале ловил нашего кота, чтобы он в форточку не выпрыгнул... Вы знаете, как бабушка его любит? И так как у меня были спички, я и предложил вашей ученице проводить ее в физический кабинет и посветить ей... Посветить не успел, а остальное вам и господину Дробыш-Збановскому (подчеркнул он) известно.
Что скажешь? Гимназист, разумеется, говорил правду. Разве таким тоном лгут? Да и упоминание рядом с ее именем фамилии учителя пения по многим соображениям не было классной даме приятно.
Васенька, впрочем, это и сам понимал и прибавил, пропуская Анну Ивановну мимо себя в
зал:
- Все это, конечно, останется между нами... У меня, кстати, есть для вас чудесный альбом болгарских народных узоров. Вы ведь интересуетесь рукоделием. Да?
Дверь из гостиной скрипнула, и мягкий бабушкин голос спросил:
- С кем это, Васенька, ты там разговариваешь?
- С Анной Ивановной, бабушка. Она забыла в физическом кабинете Краевича, и я посветил.
Бабушка поздоровалась.
- Добрый вечер, Анна Ивановна. А у меня и чай на столе. Не зайдете ли?
- Добрый вечер... Спасибо... Голова болит ужасно. Простите, пожалуйста, не могу...
Васенька, не жалея спичек, жег их одну за другой до самой швейцарской, в позе пажа подчеркнуто любезно освещая классной даме дорогу. Простились молча. Оба с трудом сохраняли светское выражение лица: она - потому что буквально задыхалась от злости, он - с трудом сдерживая душивший его смех.
Фрагмент 17. [Черный 1996а: 236 - 237]
Почти каждый эмигрант-писатель пережил эту кинематографическую корь. И странно - прививают ее самые близкие люди: сестры, жены и испытанные приятели из "Союза журналистов и писателей"...
- Миша, - говорит сестра писателя, любовно стирая пыль с пишущей машинки, - напиши сценарий.
- Почему ты не предложишь мне написать обозрение для орангутангов?
- Михаил Павлович, - мягко отзывается с дивана приятель, - ты не прав. Обозрения для орангутангов никто не купит. Это очень свежая мысль, но для осуществления ее нужны меценатские средства. А возможности кинематографа беспредельны, как Млечный Путь... "Великий немой" завоевал весь мир! И если он до сих пор не поднялся над уровнем сентиментальных прачек и смешливых консьержек, то в этом виноваты все мы - уклоняющиеся. Конечно, надо начинать с трафарета. Не лезь сразу в Колумбы. А там - раз и готово!
- Почему же ты сам не напишешь? - спрашивал писатель, нервно завинчивая и развинчивая стило.
- Потому что я биржевой обозреватель. Что я напишу? "Приключения французского франка на бразильской бирже"?
- Миша! - Сестра садится рядом. - Подумай об одном. Ты напишешь сценарий. Получишь состояние. Мы уедем в Пиренеи, на испанскую границу, и ты сядешь за большую вещь. Разве ты доволен своими еженедельными кусочками? В одном месте напечатаешь голову, в другом - ноги, а середина так и валяется в черновиках в ящике комода... Разве Толстой написал бы "Войну и мир", если бы он не был обеспечен?
Женщины всегда склонны принимать часть за целое. Ведь вот Гомер (если вообще Гомер существовал) едва ли был "обеспечен"... И однако... Но микроб надежды ("большая вещь"!) уже проник под кожу.
Михаил Павлович подымает голову:
- Хорошо. Допустим, что сценарий написан. Кто поручится, что он будет пристроен?
- Я, - спокойно отвечает сестра и смотрит брату прямо в глаза. Даже не покраснела.
- Об этом тебе, Михаил Павлович, беспокоиться не придется, - солидно отзывается с дивана биржевой обозреватель.
Плана у них еще никакого нет - это ясно. Но какой план был у Аттилы, когда он шел завоевывать Европу?
Писатель встает, обматывает шею довоенным кашне и отправляется в ближайшее кино изучать технику...
Фрагмент 18. [Борисова 2001: 227 - 228]
Ситуативный контекст: разговор в подсобном помещении завода; субъект РВ - Максим, 27 лет, станочник, студент-заочник; объект РВ - Валерий Владимирович, 46 лет, слесарь, образование специальное техническое (ВВ.).
ВВ. - Наверно / сегодня лучше валенки надеть // М. - Так / Валера // ВВ.-А?
М. - Дай че-нибудь своровать / да вообще / Валера / ты как начальник взял бы / отрезал / на матрасик-то //
ВВ. - Шкурки-то?
М. - Войлоку / шкурки на матрасик / как спать?
ВВ. - (С ОСУЖДЕНИЕМ) Максим Петрович!
М. - Давай че-нибудь украсть / а это че? / некондиция стоит?
ВВ. - Тебе че / надо?
М. - Надо / дай мне вот матрасик такой / надо //
ВВ. - Зачем?
М. - Валера / надо //
ВВ. - Ну скажи / зачем?
М. - В долгу не останусь //
ВВ. - Ну надо / дам //
М. - Выдай / надо валенки / спать теплее // я седня без ног остался ночью / ты понимаешь / в валенках зажигаешь на машине / где по идее должно быть тепло / там холодно //
ВВ. - Другие захотят валенки //
М. - Ну а как?
ВВ. - Тогда не выдам //
Фрагмент 19. [Борисова 2001: 28]
Ситуативный контекст: жена (А.) собирается ложиться спать. Муж (Б.) в кабинете играет в компьютерные игры. Накануне Б. долго не ложился спать, так как готовил отчет. А. Заходит в кабинет Б.
А. - Сереж / уже два часа / завтра опять не встанешь //
Б. - (УДИВЛЕННО) Да? Уже иду // (ПРОДОЛЖАЕТ ИГРАТЬ, А. УХОДИТ).
Фрагмент 20. [Борисова 2001: 28 - 29]
Ситуативный контекст: жена (А.) уже в постели, но не может заснуть, так как ей мешают звук компьютерной игры. Кричит мужу (Б.), играющему в компьютерную игру в другой комнате.
|
